Горянка

Сказал: «А ты знаешь ли, Ася,
Ночь целую плакала мать?
Мол, дочка бьет палкой по грязи,
Чтоб нас пред людьми замарать.

Не ценит ни злата, ни шелка,
Соль сыплет, как дурочка, в мед.
Дразнить принимается волка
И в пасть ему палку сует.

Мол, с неба, она возомнила,
Явилась к нам, как благодать…
Писать — изведешь все чернила
На то, что сказала мне мать.

Но я ей ответил сурово:
«Ты голову мне не морочь.
Не может случиться такого —
Цветок, а не терн моя дочь,

Она не поступит так гадко.
Касатка змее не родня».
«Но если, отец, я — касатка,
Зачем же неволить меня?

И если цветок я, то рано
Срывать меня людям чужим.
Не то я в их доме увяну,
На горе сединам твоим».

«Вайт, как разболталась, ослица, —
Тут мать проворчала. — Скандал!»
«Не вечно касатке резвиться, —
Спокойно отец продолжал, —

Свить гнездышко вовремя надо.
Не вечно цветет и цветок.
Приходит пора листопада,
Всему наступает свой срок».

«Касатки вьют гнезда высоко,
Ты ж в яму толкаешь меня,
Чтоб там я завяла до срока
В разгаре весеннего дня.

Сраженной ударом булата
Милее мне быть…»
«Асият!
Ты знаешь, конечно, Гимбата,
Того, что на лачке женат.

Она родила ему дочку,
Узнав, что родился не сын,
Вина столитровую бочку
Он выхлестал с горя один.

А после, насупившись тучей,
Сказал он несчастной жене:
«Кирпич родила бы ты лучше,
Кирпич пригодился бы мне».

Спроси-ка у матери: так ли
Я с ней говорил или нет,
Узнав, что не сын в моей сакле,
А ты появилась на свет?

И помнят аульские люди,
Как я, захмелев без вина,
Сказал, улыбаясь: «Пусть будет
Моею отрадой она!»

Тяжелые козьи рога я
Прибил у ворот досветла,
Чтоб в жизни беда никакая
Коснуться тебя не могла.

Детьми небогатый другими,
Тебе неспроста, видит бог,
Дал матери собственной имя
И пулю всадил в потолок.

Открыто, при людях, бывало,
Носил на руках тебя я.
Хоть это позором немалым
Считается, дочка моя.